Основная нить · полная карта главы 12

Третий мир был одним только на карте

Как деколонизация создала десятки государств, демографический взрыв изменил знаменатель развития, а города и мировой рынок разрушили саму категорию «третьего мира»

Глава начинается не с Bandung, не с войн за независимость и даже не с бедности. Хобсбаум сначала меняет знаменатель. После 1945 года медицина и транспорт быстро снизили смертность в странах, где рождаемость оставалась высокой. Население мира удвоилось за сорок лет, причём основная прибавка пришлась на бывшие колонии. «Развитый мир», веками наращивавший демографическую долю, к концу 1980-х составлял около пятнадцати процентов человечества.

«Любой рассказ о третьем мире важно начинать с его демографии, поскольку демографический взрыв — центральный факт его существования».

Это не мальтузианская мораль о «слишком большом количестве бедных». Механизм точнее: новые лекарства спасают людей быстрее, чем экономика и институты успевают перестроиться. Один и тот же рост ВВП означает разные вещи для стабильной страны и страны, население которой за тридцать лет удвоилось. Школ, рабочих мест и дорог может стать больше в абсолютных цифрах — и меньше на человека.

I. Границы появились быстрее государств

Деколонизация умножила число международно признанных стран. Они заимствовали парламентские республики у бывших метрополий или однопартийные модели у советской революции. Но название режима чаще показывало внешнеполитическую ориентацию, чем реальное устройство. Материальных и политических условий для конституции часто не существовало.

Отсюда новая распространённость военных режимов. В 1914 году вне Латинской Америки почти не было суверенных стран под прямым военным правлением. После 1945-го перевороты стали нормой. Не потому, что армия несла одну особую идеологию. В слабом новом государстве она часто была единственной организацией с общенациональной командной цепью, оружием, транспортом и внешним финансированием. Военная политика заполняла пустоту обычной политики — обычно обещая навести порядок и вернуть власть гражданским, а затем проваливая обе задачи.

II. Индустриализация: разумная ставка, не универсальный рецепт

Почти все новые государства хотели экономической независимости и развития. Колониальная роль экспортёра одного сырья после Великой депрессии выглядела тупиком. Альтернативой стали планирование, государственный контроль, национализация ресурсов и импортозамещение. Даже страны без мечты о тропических сталелитейных гигантах хотели сами распоряжаться нефтью, медью и экспортной выручкой.

Хобсбаум не списывает эту стратегию как фантазию. Именно государственная политика лежала в основе почти всех будущих новых индустриальных стран, кроме Гонконга. Бразилия, Южная Корея, Тайвань, Сингапур не выросли из чистого laissez-faire. Но одинаковая декларация давала разные результаты. Гана потратила огромные резервы на индустриальный рывок, одновременно запустив слишком сложную для своих кадров систему и пренебрегая сельским хозяйством. После падения цен на какао остались защищённые неэффективные предприятия, дефицит, чёрный рынок и коррупция.

Успех зависел от набора условий: государственного аппарата, грамотных специалистов, масштаба внутреннего рынка, земли и населения, способности поддерживать сельское хозяйство и дисциплинировать получателей защиты. Глава тем самым разводит два тезиса: государственное развитие было исторически рациональным ответом на колониальную зависимость; государственное решение само по себе не создавало способности его исполнить.

III. Аграрная реформа и предел указа

Большинство населения всё ещё жило землёй, а экспорт часто держался на одном-двух товарах. Поэтому земельная реформа казалась естественным фундаментом развития. После 1945 года она прошла от Японии и Южной Кореи до Египта, Боливии и Перу. Коммунистические революции проводили её наиболее радикально, хотя затем нередко заменяли крестьянскую собственность коллективизацией.

Но эффект зависел от плотности населения, качества земли, доступа к кредиту, семенам, рынку и инфраструктуре. Раздать участок означало изменить отношения собственности, но не гарантировало производительность. В некоторых регионах «зелёная революция» дала резкий рост урожайности; в других мелкое хозяйство оставалось ловушкой бедности или держалось на переводах мигрантов.

IV. Холодная война не объясняет весь третий мир

Новые страны пытались использовать соперничество сверхдержав, не превращаясь полностью в их клиентов. Движение неприсоединения было способом получить пространство манёвра, ресурсы и международное признание. Однако реальная география конфликтов была неравномерной. Ближний Восток и границы СССР имели стратегическое значение; Латинская Америка оставалась зоной американского преобладания; большая часть Африки была для сверхдержав второстепенна, пока локальный конфликт не получал идеологическую маркировку.

Хобсбаум подчёркивает и обратную сторону: местные режимы использовали язык холодной войны, чтобы получать оружие, деньги и защиту. Внешняя идеология могла быть ресурсом внутренней борьбы, а не её причиной.

V. К концу главы единого третьего мира уже нет

Нефтяной шок 1973 года впервые сделал группу стран-экспортёров сырья глобальной силой и одновременно ударил по бедным импортёрам нефти. В Восточной Азии формировались экспортные промышленные экономики. Часть Латинской Америки и Юго-Восточной Азии быстро индустриализировалась. Многие страны Африки, наоборот, теряли позиции. Доход на душу населения перестал быть единственной линией раздела: возникли разные режимы включения в мировой рынок.

Глобализация двигала не только товары и капитал, но и людей. Миллионы ехали в Европу и Северную Америку, в нефтяные государства Персидского залива, из деревни в национальную столицу. К 1980-м трудовая миграция переплеталась с бегством от войн, голода и преследований. Богатые государства одновременно декларировали защиту беженцев и строили барьеры против бедных мигрантов.

VI. Город смешал старый мир с новым

Самая глубокая трансформация происходила ниже уровня правительственных планов. Автобус, радио, пластиковая упаковка, денежный рынок, школа и миграция связали деревню с городом. Сельское хозяйство могло жить не с земли, а на переводы родственников. Возникала огромная неформальная экономика: мелкая торговля, услуги, несколько способов заработка одновременно. Между узкой западнизированной элитой и крестьянской массой росли новые средние и нижние средние слои.

В городе менялись семья, положение женщин, религия и представление о достойной жизни. Старые национальные элиты говорили языком светского прогресса и конституции; новые городские массы не обязаны были признавать этот язык своим. Отсюда исламские движения, индуистский национализм, этнорелигиозные конфликты — не простое возвращение традиции, а современные ответы людей, чья прежняя социальная карта разрушилась.

Коммунистические общества выглядят здесь парадоксально консервативными. Они меняли собственность, государство и экономику, но защищали многие бытовые формы от непрерывного рыночного размывания. Советская Средняя Азия стала грамотнее и богаче соседнего Афганистана, но повседневные нормы изменились меньше, чем обещала риторика «нового человека».

Связующая линия главы

Глава не рассказывает, как «отсталые страны пытались догнать развитые». Она показывает несколько скоростей, которые разошлись. Население росло быстрее институтов. Суверенные оболочки возникали быстрее общенациональной политики. Индустриальные планы опережали кадровую и аграрную базу. Мировой рынок проникал в деревню быстрее, чем государство училось видеть возникающее общество. А новые городские массы появлялись быстрее, чем старые элиты меняли политический язык.

Вопрос после главы целикомЧто сильнее всего разрушает идею единого «третьего мира»: разные экономические результаты стран, разные формы государства или появление новых городских обществ, которые уже не помещаются ни в колониальную традицию, ни в язык первых национальных элит?